Следующие сутки обещали стать самыми долгими в его жизни. Алексей чувствовал каждую кость в теле, каждый переутомленный нерв. Руки, натягивающие темно-синюю форму, двигались автоматически, будто принадлежали кому-то другому. Он смотрел на свое отражение в стекле шкафчика: под глазами — фиолетовые тени, взгляд притупленный, выгоревший. Еще одна смена. Последняя.
Его преемник, молодой парень по имени Игорь, уже ждал у машины, стараясь выглядеть собранным. Алексей кивнул, не улыбаясь. Не было сил на ободряющие слова.
«Первое правило — не торопись, — голос Алексея звучал хрипло, пока они выезжали из гаража. — Спешка убивает. Сначала оцени, потом действуй».
Смена превратилась в череду вызовов — от банального давления у пенсионерки до жестокой аварии на выезде с кольцевой. Алексей работал, словно на автопилоте: точные движения, скупые команды Игорю, холодный расчет. Но внутри все кричало. Он видел не лица, а симптомы; не людей, а набор травм. Где-то посередине этой карусели, пока Игорь возился с капельницей, Алексей прислонился к борту машины и закрыл глаза. Всего на секунду. Шум города слился в один непрерывный гул.
«Выгорел?» — спросил Игорь позже, в редкие минуты затишья, глотая кислый кофе из пластикового стаканчика.
Алексей лишь пожал плечами. Как объяснить, что выгорание — это не состояние, а точка невозврата? Когда сострадание превращается в сухую техническую схему, а звонок сирены вызывает не адреналин, а глухое раздражение.
Последний вызов поступил под утро. Пожилой мужчина, боль в сердце. В тесной квартире пахло лекарствами и одиночеством. Пока Игорь накладывал электроды, Алексей неожиданно взял руку пациента — холодную, с тонкой кожей. Не для оценки пульса. Просто взял и крепко сжал, глядя мужчине в глаза.
«Сейчас поможем, держитесь», — сказал он, и в его голосе, к собственному удивлению, прорвалась та самая нота, которую он считал навсегда утраченной — участие, не занесенное ни в один протокол.
На обратном пути, когда начало светать, Алексей молчал. Он передавал Игорю не только знания из учебников. Он передавал ему этот утренний взгляд в чьих-то испуганных глазах, тяжесть ответственности и тихую, почти невыносимую важность простого человеческого прикосновения в кромешном аду.
Сдавая смену, он оставил брелок от реанимобиля на столе дежурного. Ключи звонко стукнули о пластик. Больше не его. Он вышел на улицу, где воздух был влажным и холодным после ночи. Он не чувствовал облегчения. Только огромную, всепоглощающую усталость и смутную надежду, что Игорь продержится дольше.
